2024-02-25 13:34:51
Melpomene

****
Собака на сене, роза на тротуаре, хруст снега на зубах напоминает стекло. В том номере было невыносимо душно. И вспоминая все это, раз за разом прокручивая подробности у себя в голове, Миша приходит к выводу, что выдал себя с потрохами совсем не фразой чужой невесте на свадьбе: «Пожалуйста, оставьте его, он же вас не любит, разве не видно?» А всепоглощающим, жадным, наглым и совершенно вопиющим беспокойством за него, своей обычной, угодливой суетой рядом с Сашей.
Ты бледный. Глаз очень болит? Ты хочешь пить? Майкл скоро приедет, и мы все решим, обещаю.

— Посмотри на меня.

В его мечтах все должно было быть не так. Никакой Людочки – дудочки — дурочки с этой ее растерянной, немного испуганной гримасой, других людей, этого затхлого и горячего воздуха, бара на окраине, куда Годунов мог не прийти.

— Посмотри на меня.

Как незаметно нащупать, сжать его руку после стольких лет, написать корявое письмо, которого никогда не дойдет, позвонить и услышать в ответ долгие, раскатистые гудки. Мама умерла рано утром, а уже вечером он отчаянно притворялся, что спит, а сам неотрывно смотрел в темноте на Сашу.

— Обернись.

Острая скула, до боли драматичный профиль. Со временем черты лица Саши еще больше заточились. Взгляд, глаза, улыбка, затылок и конечно плечо, в которое ему иногда позволялось зарываться лицом. «Мыш ... » — в череде огромных зеркал отражаются два длинных, чересчур худых мальчика. Повторяют друг за другом сложносочиненные пируэты, запертые в этом причудливом междумирье. «Я это тогда придумал, чтобы тебя поцеловать» — нужно лишь вовремя подгадать с признанием, чтобы сорвать, спрятать в карман его усталую, нервную улыбку.
Собака на сене, люди несут охапки цветов своему божеству, которые он не возьмет с собой, когда все-таки решит с ним встретиться. «Ромео и Джульетта»? Твой последний балет? О, это даже символично. Курит, прижав ладонь к щеке. Будто совсем ничего не изменилось, господи.
Будто снова сидит с Мишей на своей старой, обшарпанной кухне.

— Коньяк.

И трубят фанфары, и поет хор, и Саша выходит, застывает в прыжке на фоне тяжелого, багряного занавеса, золотоволосый, прекрасный из всех самых прекрасных принцев, что даже суровые дяденьки из КГБ пускают скупую слезу.
— Мне тоже самое.
И раз у них сегодня вечер пошлых откровений, то наконец можно спросить, зачем ты тогда женился? Впрочем, теперь это совсем неважно.
А помнишь, что ты тогда съездил мне по лицу?
А помнишь гвоздики в снегу?
Карие глаза, от которых в горле встает ком и ревниво щемит в районе несуществующего сердца. Сколько они не виделись? Два, три, может даже четыре года? Пальцы забираются в волосы, пытаются пробраться в рот.
— Я думал, что умру тут без тебя, - откровение на случай, когда они останутся одни в его номере. И можно будет только горячо шептать в темноте. Как тогда в детстве.
Я думал, что умру, когда ты тогда вышел из машины.
Потянуть за рукав, не ослаблять хватку. И он ничего не отвечает. И Саша, наверное, хочет ему верить. «Забудь про них всех» — нащупывая, заставляя подставлять шею, сжимая плечо.

— Останься со мной? Здесь?

Словно чернильное пятно расползается перед глазами, хотел сказать другое, но это тоже сойдет.
Что ж, это уже его выход. Музыка становится громче, нагнетает, хор заходится в первобытном ужасе. Злодей в черном наступает, несется по сцене мустангом — иноходцем. Его Ротбарт убьет кургузую Одетту – Людочку, задушит, а затем положит всех лебедей к своим ногам. И в конце зайдется в черном па – де -де со своим принцем. Каждый раз они встречаются с Сашей взглядом, заходя за кулисы. Каждый раз хочет сплестись пальцами, когда никто их не видит.

— Останься со мной. Хочешь? Я все устрою.

2024-03-03 22:25:06
Melpomene

Саша остывает. Миша – никогда. Бар, водка, коньяк, усталые улыбки, нервные кивки. Как же им еще не надоело блять?

И вся эта гнусная прелюдия к чему-то большему известна, наверное, должна уже была набить невыносимую оскомину, но Барышников до сих пор жаден до Годунова. Так бы и откусил сочный кусок, заглотил на сухую, унес с собой, спрятав в карман своего пальто.
Признаваться в этом самому себе – странно. До сих пор страшно. Но Миша успокаивает себя тем, что хотя бы не лжет. Себе, другим, дорогому Сашеньке. Про него ведь было сразу все понятно. Эти тоненькие балетные и прехорошенькие девочки (настоящие ивы) – всегда мимо него. Как пули. И только в череде зеркал отражается его истинный интерес. Его вечно пьяное, молодое, до трясучки нервное божество.

— Так будет лучше, — он осторожно ведет рукой по его спине, пересчитывает позвонки. По-хозяйски убирает русую прядь с нахмуренного лба, когда Годунов наконец оборачивается к нему, сиди на смятой, разворошенной постели. И улыбается. Победно, во все идеальные тридцать три. Проще было бы сказать: «Зачем? Да потому что я так хочу». Однако в вопросах эмиграции лучше оперировать к логике, что Миша и делает.— У нас тебе наконец будут давать главные роли. Разве ты их не заслужил? Досидишься тут в запасных до старости, будешь потом жалеть.

Укол по самому больному. Его самолюбию. И снова провести рукой по волосам, успеть, пока он не завернулся обратно в одеяло.

— Ах, эта твоя Людмила, — но Саша тоже не дурак, кусается на опережение. – Она не беременна? Нет, не хочу ужин. Перестал жрать после шести. Да и готовит твоя жена очень скверно.
Он и этого не забыл. Годунов тогда говорил, что Людочка любит лилии. И он неподвижно стоит около того пресловутого зеркала в общежитии, разглядывая себя в костюме. Сверху – алая ленточка свидетеля на чужой свадьбе. «Мы заявление подали, Мыш» — но вместо вонючих, белых цветов он ее уронил. Прямо на репетиции. Нарочно? Или это все ужасная случайность? Он даже сам себе не мог ответить на этот вопрос.

И где-то Саша тоже смотрел на себя в костюме. Людочка – добрая душа – не стала ябедничать на его лучшего друга. Но нос он ему все равно разбил.

—  У нас с тобой все впереди. Я дом тут купил. С бассейном, представляешь? Мы можем там жить с тобой.... То есть поживешь у меня первое время. Как тебе план?
Он его не пугает, точнее старается. Он его соблазняет. Тянет за собой. Вдыхает запах. Поддается — как в омут и с камнем на шее — на полупьяные, слепые движения, хотя это и унизительно, если вдуматься. Их поцелуи почти всего отдают водкой, кровоточат и стыдно болят.

— Я тут вспоминал мамины похороны, — снова его плечо, говорить тихо, сплетаясь руками, закрыть глаза. – Спасибо, что ты за мной тогда пошел... Ну, когда я убежал....

****
Прекрасное лицо каменного ангела на Покровском кладбище не вызывает в нем ничего.
Совсем. Нихуя.

Ни ностальгии, ни боли, ни даже грусти. Весеннее, холодное солнце заставляет болезненно щуриться. И Миша инстинктивно отступает назад, когда маленький гроб наконец опускают в землю.
Не верится.
Нога погружается, почти по горло проваливается в сугроб. А в ушах гудит, глухо барабанит кровь. Кажется, что бабушка что-то пытается ему сказать. И другие люди – небольшая толпа, одетая во все черное – что-то истошно ему кричат.
Не верится.

И он хватает ртом воздух. Думает о том, что со стороны они напоминают ворон. И тот самый ангел тогда смотрит на него не то с укором, не то со щемящей нежностью. Снег таит, становится похож на кристально чистые слезы, обильно сочащиеся из его каменных глаз.
Могильные плиты, памятники, склепы. И он бежит, не разбирая дороги, теряется, петляя среди них. (Хотя уже в пятнадцать лет знает, что от себя убежать невозможно)

— Думал, я тут рыдаю? — в голосе затаенное ликование. Саша стоит к нему спиной, зябко кутается в пальто. Вчера его признали слишком худым, чтобы сдавать экзамен по дуэту. И тягать партнерш. И это все – к счастью — отложено на следующий год. – Надоело это все. Я выпить хочу. Будешь со мной?