2024-02-25 13:34:51
Melpomene

****
Собака на сене, роза на тротуаре, хруст снега на зубах напоминает стекло. В том номере было невыносимо душно. И вспоминая все это, раз за разом прокручивая подробности у себя в голове, Миша приходит к выводу, что выдал себя с потрохами совсем не фразой чужой невесте на свадьбе: «Пожалуйста, оставьте его, он же вас не любит, разве не видно?» А всепоглощающим, жадным, наглым и совершенно вопиющим беспокойством за него, своей обычной, угодливой суетой рядом с Сашей.
Ты бледный. Глаз очень болит? Ты хочешь пить? Майкл скоро приедет, и мы все решим, обещаю.

— Посмотри на меня.

В его мечтах все должно было быть не так. Никакой Людочки – дудочки — дурочки с этой ее растерянной, немного испуганной гримасой, других людей, этого затхлого и горячего воздуха, бара на окраине, куда Годунов мог не прийти.

— Посмотри на меня.

Как незаметно нащупать, сжать его руку после стольких лет, написать корявое письмо, которого никогда не дойдет, позвонить и услышать в ответ долгие, раскатистые гудки. Мама умерла рано утром, а уже вечером он отчаянно притворялся, что спит, а сам неотрывно смотрел в темноте на Сашу.

— Обернись.

Острая скула, до боли драматичный профиль. Со временем черты лица Саши еще больше заточились. Взгляд, глаза, улыбка, затылок и конечно плечо, в которое ему иногда позволялось зарываться лицом. «Мыш ... » — в череде огромных зеркал отражаются два длинных, чересчур худых мальчика. Повторяют друг за другом сложносочиненные пируэты, запертые в этом причудливом междумирье. «Я это тогда придумал, чтобы тебя поцеловать» — нужно лишь вовремя подгадать с признанием, чтобы сорвать, спрятать в карман его усталую, нервную улыбку.
Собака на сене, люди несут охапки цветов своему божеству, которые он не возьмет с собой, когда все-таки решит с ним встретиться. «Ромео и Джульетта»? Твой последний балет? О, это даже символично. Курит, прижав ладонь к щеке. Будто совсем ничего не изменилось, господи.
Будто снова сидит с Мишей на своей старой, обшарпанной кухне.

— Коньяк.

И трубят фанфары, и поет хор, и Саша выходит, застывает в прыжке на фоне тяжелого, багряного занавеса, золотоволосый, прекрасный из всех самых прекрасных принцев, что даже суровые дяденьки из КГБ пускают скупую слезу.
— Мне тоже самое.
И раз у них сегодня вечер пошлых откровений, то наконец можно спросить, зачем ты тогда женился? Впрочем, теперь это совсем неважно.
А помнишь, что ты тогда съездил мне по лицу?
А помнишь гвоздики в снегу?
Карие глаза, от которых в горле встает ком и ревниво щемит в районе несуществующего сердца. Сколько они не виделись? Два, три, может даже четыре года? Пальцы забираются в волосы, пытаются пробраться в рот.
— Я думал, что умру тут без тебя, - откровение на случай, когда они останутся одни в его номере. И можно будет только горячо шептать в темноте. Как тогда в детстве.
Я думал, что умру, когда ты тогда вышел из машины.
Потянуть за рукав, не ослаблять хватку. И он ничего не отвечает. И Саша, наверное, хочет ему верить. «Забудь про них всех» — нащупывая, заставляя подставлять шею, сжимая плечо.

— Останься со мной? Здесь?

Словно чернильное пятно расползается перед глазами, хотел сказать другое, но это тоже сойдет.
Что ж, это уже его выход. Музыка становится громче, нагнетает, хор заходится в первобытном ужасе. Злодей в черном наступает, несется по сцене мустангом — иноходцем. Его Ротбарт убьет кургузую Одетту – Людочку, задушит, а затем положит всех лебедей к своим ногам. И в конце зайдется в черном па – де -де со своим принцем. Каждый раз они встречаются с Сашей взглядом, заходя за кулисы. Каждый раз хочет сплестись пальцами, когда никто их не видит.

— Останься со мной. Хочешь? Я все устрою.

2024-03-03 22:25:06
Melpomene

Саша остывает. Миша – никогда. Бар, водка, коньяк, усталые улыбки, нервные кивки. Как же им еще не надоело блять?

И вся эта гнусная прелюдия к чему-то большему известна, наверное, должна уже была набить невыносимую оскомину, но Барышников до сих пор жаден до Годунова. Так бы и откусил сочный кусок, заглотил на сухую, унес с собой, спрятав в карман своего пальто.
Признаваться в этом самому себе – странно. До сих пор страшно. Но Миша успокаивает себя тем, что хотя бы не лжет. Себе, другим, дорогому Сашеньке. Про него ведь было сразу все понятно. Эти тоненькие балетные и прехорошенькие девочки (настоящие ивы) – всегда мимо него. Как пули. И только в череде зеркал отражается его истинный интерес. Его вечно пьяное, молодое, до трясучки нервное божество.

— Так будет лучше, — он осторожно ведет рукой по его спине, пересчитывает позвонки. По-хозяйски убирает русую прядь с нахмуренного лба, когда Годунов наконец оборачивается к нему, сиди на смятой, разворошенной постели. И улыбается. Победно, во все идеальные тридцать три. Проще было бы сказать: «Зачем? Да потому что я так хочу». Однако в вопросах эмиграции лучше оперировать к логике, что Миша и делает.— У нас тебе наконец будут давать главные роли. Разве ты их не заслужил? Досидишься тут в запасных до старости, будешь потом жалеть.

Укол по самому больному. Его самолюбию. И снова провести рукой по волосам, успеть, пока он не завернулся обратно в одеяло.

— Ах, эта твоя Людмила, — но Саша тоже не дурак, кусается на опережение. – Она не беременна? Нет, не хочу ужин. Перестал жрать после шести. Да и готовит твоя жена очень скверно.
Он и этого не забыл. Годунов тогда говорил, что Людочка любит лилии. И он неподвижно стоит около того пресловутого зеркала в общежитии, разглядывая себя в костюме. Сверху – алая ленточка свидетеля на чужой свадьбе. «Мы заявление подали, Мыш» — но вместо вонючих, белых цветов он ее уронил. Прямо на репетиции. Нарочно? Или это все ужасная случайность? Он даже сам себе не мог ответить на этот вопрос.

И где-то Саша тоже смотрел на себя в костюме. Людочка – добрая душа – не стала ябедничать на его лучшего друга. Но нос он ему все равно разбил.

—  У нас с тобой все впереди. Я дом тут купил. С бассейном, представляешь? Мы можем там жить с тобой.... То есть поживешь у меня первое время. Как тебе план?
Он его не пугает, точнее старается. Он его соблазняет. Тянет за собой. Вдыхает запах. Поддается — как в омут и с камнем на шее — на полупьяные, слепые движения, хотя это и унизительно, если вдуматься. Их поцелуи почти всего отдают водкой, кровоточат и стыдно болят.

— Я тут вспоминал мамины похороны, — снова его плечо, говорить тихо, сплетаясь руками, закрыть глаза. – Спасибо, что ты за мной тогда пошел... Ну, когда я убежал....

****
Прекрасное лицо каменного ангела на Покровском кладбище не вызывает в нем ничего.
Совсем. Нихуя.

Ни ностальгии, ни боли, ни даже грусти. Весеннее, холодное солнце заставляет болезненно щуриться. И Миша инстинктивно отступает назад, когда маленький гроб наконец опускают в землю.
Не верится.
Нога погружается, почти по горло проваливается в сугроб. А в ушах гудит, глухо барабанит кровь. Кажется, что бабушка что-то пытается ему сказать. И другие люди – небольшая толпа, одетая во все черное – что-то истошно ему кричат.
Не верится.

И он хватает ртом воздух. Думает о том, что со стороны они напоминают ворон. И тот самый ангел тогда смотрит на него не то с укором, не то со щемящей нежностью. Снег таит, становится похож на кристально чистые слезы, обильно сочащиеся из его каменных глаз.
Могильные плиты, памятники, склепы. И он бежит, не разбирая дороги, теряется, петляя среди них. (Хотя уже в пятнадцать лет знает, что от себя убежать невозможно)

— Думал, я тут рыдаю? — в голосе затаенное ликование. Саша стоит к нему спиной, зябко кутается в пальто. Вчера его признали слишком худым, чтобы сдавать экзамен по дуэту. И тягать партнерш. И это все – к счастью — отложено на следующий год. – Надоело это все. Я выпить хочу. Будешь со мной?

Он долго лежал вдоль шоссе. Лицо царапал остывающий от дневного зноя асфальт. В ушах — свист шин, в глазах — ночь. Затем он шёл вновь. Впереди более ста миль дорожного полотна и ничтожно маленький шанс того, что его замёрзшего, злого и, матьиго, голого, подберёт какой-нибудь минивен с сердобольной старушкой за рулём. Заледеневшая кора головного мозга едва пропускала сигналы SOS извне (внутри, поди, полушария давно смёрзлись в одно) и заставляла перебирать босыми ножками, где-то в глубине пустыни штата Невада. Окоченевший кусок Линча, так бы и застыл испуганным оленем в свете фар грузовика, проедь тот по трассе Nevada State Route 375 — печально известной как 'Внеземное шоссе'. Печально, потому как проезжающие по этому маршруту тревел-блогеры утверждали, что видели здесь НЛО. Лиланд не без удовольствия сознался бы в своём внеземном происхождении в обмен на тарелку горячего бульона его бабуленьки. А вот град-ма Маргарет Линч хватил бы удар узнай она, что её ненаглядный внучок, студент престижного колледжа, ограбленный и некстати протрезвевший, бредёт в ночи, посреди наглухо пустой трассы.

Казалось, что он чувствовал в сосудах смёрзшуюся кристалликами кровь. Что весь он становился ломкий и хрупкий, как сухая ветка под ботинком охотника.

Наверное, бычить на малознакомую компанию внутри чужой тачки — мероприятие сомнительное. Пинок под зад и бензиновый выхлоп в лицо, тянущийся вслед удаляющегося джипа. Последний косяк (причина стычки) вряд ли стоил того, чтобы Лиланд примёрз к асфальтовому покрытию, как сперматозоид к салфетке (пожалуй, двадцать лет назад отец хорошенько бы поразмыслил над подобной альтернативой, знай он последствия). Лилли просто нескучно жил свои лучшие годы: градусы, травка, студенческое братство, унизительное посвящение, вечеринки, экзамены и дедлайны и вот, например, путешествие автостопом из штата в штат. Элегантная классика для тех, кому в супермаркете  наконец-то можно купить пиво. 'Зачем я такой долбоёб? Сдохну в этом очке и никто не найдёт' — в уголках глаз зло щипало и он не сразу различил видение у райских врат: вместо апостола Петра — пожилая леди с нимбом гало от восходящего солнца, бодро проскрипевшая: 'Подбросить до города, милый?'. Старушка. На минивене, блядь.

Бабуленька — тема! Берегите бабуль!

Спустя десять лет он все тот же старина Лилли с мозгами набекрень. Просто упаковался в приличный костюм, понятный социальный конструкт и архетипический образ преемника семейного дела. Правда, солидные мешки под глазами выдают, что кое-кто до утра рубился в плойку. А до того пропустил пинту-другую пива в баре. Рубашка отглаженная — лицо мятое. Этот диссонанс до первой чашки кофе волнует его примерно нисколько.
Лиланд паркуется на самом козырном месте для сотрудников и душераздирающе зевает на пустой (вроде как) улице. Вожделенная кофемашина, скрытая в недрах магазина напротив, придает его усталой походке некоторую бодрость.

'Lynch Gun Shop' — плод инерции поколений Линчей, которые в числе первых переселенцев, высаженных на скалистый берег будущего Солтерс-Порт, уверовали в силу 'джентльменского набора' из ружья, шпаги и кинжала. Семейство Линчей смекнуло — чтобы обеспечить надежную оборону от будущих набегов индейцев, нужно кратно увеличить численность  'стволов" среди своих. Поэтому предприимчивый предок, руководствуясь шкурным интересом, оплатил капитану отбывающего в Англию корабля закупку и доставку из метрополии в колонию партии оружия. Аборигены не оценили.
Если верить винтажной вывеске, то 'Оружейный магазин Линчей' стоит на пересечении Фоундерс-лейн и Вашингтов-стрит с середины 18 века, в чем Лиланд — несносный потомок  отцов-основателей, сильно сомневается.

Рука касается латунной ручки двери, которая скрипит и занозит, если неаккуратно коснуться щербатой доски. Если бы не электронная система защиты, то помещение мало чем отличалось бы от волшебных лавок из вселенной мальчика со шрамом на лбу. Лиланд филигранно хватает указательным и большими пальцами язычок колокольчика над полуоткрывшейся дверью. Пахнет лесом, кожей и порохом. Никаких волшебных палочек, только тишина  и металлические отблески револьверов. Ряды полок из местной сосны уютно контрастируют с хищным графитом беретт, кольтов и глогов. Неподалеку размещаются полуавтоматические винтовки и кольты. И далее по списку: травматическое, гладкоствольное, охолощенное, тактическое и спортивное. А в самой глубине шопа — охотничьи ружья, в которых знает толк Грегори Линч. Хозяин 'Lynch Gun Shop', архивариус небылиц великих предков Солтерс-Порта (Лилли давно бросил вычислять где правда, а где дед забыл выпить таблетки и откровенно бредит) и главный адепт колониального антуража данного заведения: спокойное базовое цветовое сочетание, в комплекте с деревянной мебелью и натуральными, даже брутальными деталями, как-будто здесь тебя с пониманием спросят: 'Сынок, хочешь подберу для тебя пушку, которая прострелит ублюдку колени?'. Для Лиланда Грегори — не только патриарх их рассеявшегося по континенту семейства. А попросту дед, вредный и ворчливый. После внезапной смерти Маргарет он стал чуть менее вредным и ворчливым, что в своё время настолько впечатлило Лилли, что пришлось перебазироваться из Бостона в родные пенаты, аккурат по окончании колледжа. Ему бесконечные препирания со старым хрычем оказались дороже перспективного будущего в мегаполисе.

Живёт ради момента, когда свежесваренный американо, обжигая корень языка, уверенно стекает в пищевод: 'ай, с-сука, горячо!'. Секундный перерыв на отдышаться и снова пылающий глоток. Оттопырив мизинчик от бумажного стаканчика, с видом сибарита томно привалившегося к стене, Лиланд залипает взглядом на витрину, достойной тревожной кнопки (она есть). За безупречно прозрачными стёклами на черном бархате расположился раритет: аркебуза с фитильным замком — примитивная и топорно собранная, со следами тяжёлой жизни на корпусе. Рядом — мушкет, ствол которого длинной в 65 калибров, украшенный резьбой и гравировкой. Скромно, поодаль, расположились две шпаги с витиеватыми эфесами, которыми джентльмены Нового Света противостояли индейским копьям. Всё это огнестрельно-колющее датируется веками, которые нет-нет да и заставляют Линча задуматься о перспективе сбыть этот металлолом, сказочно разбогатеть и счастливо спустить кэш в Лас-Вегасе. Но, конечно, разумнее однажды принять предложение общественных деятелей и определить экземпляры историко-культурной значимости в музей Солтерс-Порта. А пока эти цацки являются центром притяжения для туристов с особыми предпочтениями, которые не прочь притащиться из других городов дабы поронять слюни на мини-коллекцию Грегори Линча. Цепкий взгляд стариковских глаз опытно вычисляет, кому будет радо ненасытное солевое чрево. В отражении витрины Лиланд ловит точно такой же хищнический прищур, выдающий в нём с потрохами потомка отцов-основателей...

Вскинуть оружие, словить мушку, уверенно нажать на спусковой крючок. Выстрелить и не вздрогнуть, когда вместо отверстий в мишени вдруг проявляются дыры с хлещущей кровью. Из приватной безопасности стрелковой кабины ему хорошо видно (раны некрасиво обнажают ливер) и слышно (свистящее дыхание, сиплые стоны). Последующие минуты проваливаются в бессознательное. В топкое, как болото, ничто, над которым блуждающими огоньками вспыхивают прагматичные мысли: 'Без паники. Это фокусы аномалии. Сейчас кончится'. И оно кончается. Линч вытаскивает себя из состояния матового оцепенения. Деловито возвращает глог в кобуру, снимает шумоподавляющие наушники, убирает мишени и выходит из тира, который расположен прямо в их семейном оружейном магазине. Он быстро прощается с сотрудниками шопа, на правах начальства объявляя, что его персональный рабочий день кончился. На капоте тачки живописно растеклась клякса — помет чайки, вроде бы. Плевать, лишь бы скорее убраться. Пальцы на руле мелко потряхивает.

Линчу не приходится гадать, кому принадлежала эта нашпигованная патронами плоть в тире. Это был турист из Колорадо, немного одиозный персонаж, но, допустим, не настолько, чтобы пустить его в расход на соляных маршах. Он частенько захаживал в магазин, пользовался тиром и часами держал своего пса в закрытом Хаммере. Дед, давно искушенный в делах культа, тогда брякнул : ' Этот тип достаточно питателен". Лилли тогда брякнул следом:'Туда его, дедуль! А пока потребую, чтобы этот говнюк хоть напоил псину!'. Члены 'слепого узла' впоследствии избавили питомца от нерадивого хозяина и отправили того на дно карстового провала. Пса определили в питомник. А Лиланд определил у себя повышенный аномальный фон, ведь он косвенно (вроде как) поучаствовал в утилизации, пусть и гнусного, но человека и теперь он слышал у себя в голове жалобный собачий скулеж. Понятно чей. Спустя неделю после инцидента, Лилли сумел договориться со своей совестью и забрал блохастика к себе. Этот уже немолодой американский булли, с неунывающей тоской от разлуки с хозяином, вовсе не был рад новому. Как-будто сразу все про Лиланда понял. "Эй, Бобби, дай лапу! Сидеть, Бобби! Понял-понял, пошел я нахрен!".

Мысли Лилли, бесконечно крутящиеся в центрифуге сожалений, вполне способны довести до ручки. Или до меланхоличного вечера в пледе, с ведерком мятного мороженого у телека — французская "Новая волна" гарантировано унесла бы его далеко на лазурный берег подальше от атлантической холодного океана. И солевых кластеров.
Ну уж нет, зарезервируем этот томный вечер на случай, если ему разобьют сердце. Или любимые New England Patriots не выйдут в плей-офф. Он так-то уже минут двадцать сидит в машине нихрена не делая! А мог бы так же нихрена не делать, но на удобном домашнем диване.

Машина трогается с места, в боковом зеркале отражается взгляд, обретший лезвийную остроту. Лиланд Джеймс Линч выезжает на дело:

— выгулять блохастика Бобби
— проведать деда и проследить, чтобы тот выпил свой коктейль из таблеток 
— посетить собрание "слепого узла" и попытаться никого на этот раз не убить
— вознаградить себя двойным бургером из Вэнди, картошечкой фри и макфлурри
А лучше с этой калорийной бомбой из джанк-фуда наведаться к местному огуречному барону. Во время пит-стопа на светофоре Лилли наговаривает голосовое сообщение в телефон и настроение взлетает вверх по вертикали:

— Как ты сегодня, психованный?

Отредактировано Satō Sui (2026-10-13 22:11:50)